Перевод беседы Келли Дойч с Джеймсом Финли выполнил Сергей Гуленкин специально для журнала «Эрос и Космос». Оригинал можно найти по ссылке. Перевод транскрипта публикуется в отредактированном варианте с небольшими сокращениями для лучшей читаемости. Иллюстрации: Алексей Куликов / Sora.
Джеймс Финли — мистик, учитель, психолог и ученик Томаса Мертона — раскрывает несколько ключевых тем своей работы. Как превратить терапию в «медитацию для двоих»? Как духовность и психология пересекаются в «тонких местах»? Каковы признаки того, что вы находитесь в «тонком», или пороговом, моменте, где мы становимся мгновенными мистиками? И наконец, как травма может стать событием открытости священному и в чём состоят практические шаги, чтобы пребывать в присутствии в повседневной жизни?
Келли Дойч: Добро пожаловать в Spiritual Wanderlust, где мы исследуем нашу внутреннюю жизнь в поисках священного. Многие из нас готовы объездить весь мир в поисках себя, но здесь мы последуем за этими глубинными стремлениями — к нашим духовным и эмоциональным ландшафтам. В каждом выпуске мы будем беседовать с вдохновляющими гостями: учителями созерцания, экспертами по воплощению, нейропсихологами и мистиками, сочетая древнюю мудрость и современную науку, с изрядной долей озорства.
Сегодня ко мне присоединился Джим Финли. Джим — клинический психолог, духовный наставник и, если можно так выразиться, мистик. Он широко известен как ученик Томаса Мертона, а также как духовный учитель. Они провели некоторое время вместе как монахи в аббатстве Гефсимании. Также Джим входит в основной преподавательский состав Центра действия и созерцания (Center for Action and Contemplation) и является ведущим подкаста «Обращаясь к мистикам» (Turning to the Mystics), где исследует учения некоторых христианских мистиков, таких как Тереза Авильская, Иоанн Креста и Томас Мертон. Одна из вещей, которую Джим делает, на мой взгляд, в высшей степени превосходно, — это воплощение той созерцательной жизни, к которой мы стремимся. И я очень рекомендую послушать его книгу «Путь Томаса Мертона во Дворец нигде». Джим, я так и не смогла осилить всю вашу книгу, потому что слушаю её в аудиоформате и могу воспринимать лишь по несколько минут за раз, после чего просто затихаю, и мне приходится идти и сидеть в тишине. Так что я просто вынуждена смаковать по маленькому глоточку. И мне кажется, что это созерцательное присутствие, которое вы несёте, — часть этого волшебства.
Джеймс Финли: Это хорошо. Тэми Саймон из Sounds True просила меня сделать аудиоверсию. Так что да, это доступно для людей.
Келли Дойч: Это чудесно. Сегодня я рада поговорить немного о пересечении духовности и психологии. И мне очень нравится одна из прекрасных особенностей вашего прошлого — у вас есть и то и другое в полной мере: и клинический психологический опыт, и созерцательный, мистический, духовный. И я знаю, что вы работаете над книгой, которая как раз затрагивает и то и другое, а также делитесь частью истории вашей жизни. С нетерпением жду, возможно, в качестве отправной точки, услышать, как, по-вашему, пересекаются духовность и психология?
Джеймс Финли: О, я бы сказал, что те размышления, которыми я сейчас поделюсь, — я буду делиться именно этим. Да, я чувствую, что представлю некий поэтический образ или поэтическое понимание того, как они соприкасаются друг с другом.
Келли Дойч: Замечательно. Что ж, я с нетерпением жду возможности услышать что-то из этого.
Джеймс Финли: Хорошо, я начну. И, знаете, за то ограниченное время, что у нас здесь есть, я ищу какой-то ёмкий способ представить это так, чтобы людям было полезно или вдохновляюще над этим поразмышлять. Итак, я начну с того, что в моём детстве, когда я рос, я пережил много травм из-за жестокого отца-алкоголика. А когда мне было 14, я открыл для себя труды Томаса Мертона, дневник «Знамение Ионы», который он вёл в монастыре. Я перечитывал его снова и снова все четыре года старшей школы. А когда я окончил школу, я поступил в монастырь и прожил там почти шесть лет. И в то время, я бы сказал, я был погружён в эту затворническую, безмолвную монашескую жизнь, своего рода мистический католицизм или, в более широком смысле, созерцательное христианство, или проявление созерцательной мудрости всех великих мировых религий, а также некоторых поэтов и философов.
Под руководством Мертона я своего рода опытным путём исследовал это: как этим жить. В связи с этим я хотел бы поделиться чем-то вроде термина, который я буду использовать, а затем позже объединю его с травмой и психологией. Но сначала я хочу применить его к духовности. И термин этот возникает из отрывка, которым я поделюсь, из Мертона. Это последняя глава его книги «Новые семена созерцания». И в этой главе он говорит: «Мир и время — танец Господа в пустоте. Молчание сфер — музыка свадебного пира». Вот такой очень поэтичный образ вечной природы творения: это бесконечное присутствие Бога изливает себя вовне как сокровенная непосредственность самого нашего присутствия, присутствия других, присутствия всех вещей — в нашем ничтожестве без Бога. Так он свидетельствует о богоданной, божественной природе тайны бытия. Затем он говорит: «Нам не нужно далеко ходить, чтобы услышать отзвуки этой игры и этого танца. Когда мы одни звёздной ночью; когда случайно видим стаю птиц, опускающихся осенью на можжевеловую поросль отдохнуть и поесть; когда мы знаем любовь в собственных сердцах; когда видим детей в тот миг, когда они действительно дети. Или, подобно японскому поэту Басё, слышим, как старая лягушка прыгает в тихий пруд с одиноким всплеском». Он говорит: «В такие времена выворачивание всех ценностей наизнанку даёт нам проблеск космического танца». Так вот, это очень тонкие моменты, они очень мимолётны. В такие мгновения, я думаю, Мертон предполагает, мы становимся «мгновенными мистиками».
Это не просто то, что я нахожусь в присутствии Бога. Скорее, я хочу сказать здесь поэтически, и есть термин, который я хочу использовать, — «осевой момент». Здесь можно упомянуть Кена Уилбера и его работы по спиральной динамике. Но я пришёл к этому в монастыре, когда изучал средневековую философию, и Жак Маритен, философ-мистик, говорит: «Знаете, эго и эго-сознание движутся по горизонтальной линии в нашем прохождении через последовательное время». Так что один плюс один плюс один равно три. Но, говорил он, с мистическим опытом всё иначе. Мы замираем в едином миге, в котором совершаем своего рода нисхождение, в котором сама наша субъективность поворачивается, словно на скрытой оси любви. И мы обнаруживаем в этом нисхождении, в этом сладостном спуске по скрытой оси любви, преображающей самость, что мы опускаемся в бездну, подобную любви Бога. Она поднимается изнутри и отдаёт себя в сокровенной непосредственности момента. Так что это похоже на превосхождение инаковости, когда всепроникающее единство простирается во всех направлениях. И когда этот момент наступает — среди природы, в объятиях любимого, за чтением ребёнку сказки на ночь, или слушая дождь, или помогая кому-то, или что бы то ни было, в тишине наших дней — когда это действительно происходит, это слишком самоочевидно, чтобы сомневаться, сама эта непосредственность, этот осевой момент.
Эти моменты проходят, и мы возвращаемся к повседневному эго-времени: «Я уже опаздываю, у меня звонит мобильный». И тогда мы начинаем понимать, что существует определённая тоска — пребывать в тех глубинах, которые так мимолётно были увидены. В мой самый детский час я был одарён единством, и, вкусив его, я знаю, что без него моя жизнь навсегда останется неполной. Где найти мне кого-то, искушённого в таких вещах, чтобы помог мне постоянно пребывать в единстве, которое, как я знаю, всегда было там? Потому что интуиция такова: в эти моменты даётся не что-то большее, а открывается занавес. И я мимолётно вкусил бесконечность, которая даётся всегда. Так, вторя Майстеру Экхарту: если мы думаем о Боге, Его щедрости — щедрость бесконечного бесконечна. И мы — щедрость Бога.
Тогда вот мистическое понимание травмы: травма, корень слова означает рану или источник страдания. Мы страдаем от травмированной способности постоянно пребывать в бесконечной любви, что, словами Мертона, изливает себя и бьётся в самой нашей крови, хотим мы того или нет. И поэтому путь — будь то путь медитации, или путь молитвы, или путь безмолвия, путь смирения, ежедневное свидание с Богом, наставничество, просьба к Богу помочь нам найти путь — это благочестивая искренность. Как мне жить этой созерцательной жизнью? Как мне жить этим путём?
Так вот, в монастыре я был погружён в это, затем покинул монастырь, женился, у меня появились дети, и я написал «Дворец нигде Мертона» — об этой тайне единства, об истинном «я», сокрытом со Христом в Боге до сотворения вселенной. И когда эта книга вышла, меня стали приглашать проводить медитативные ретриты в США и Канаде. И на одном из этих ретритов, довольно рано, мне предложили пойти на докторскую программу по клинической психологии с одним условием: я должен интегрировать мою работу по осевому моменту в мистических традициях с психическим здоровьем. В то время я работал школьным учителем религии. Так что я переехал с семьёй сюда, в Калифорнию, и провёл пять лет на полной докторской программе по клинической психологии.
Итак, я продолжал работать над тем, как сформулировать это взаимодействие. Другими словами, вот ещё один взгляд: как мне понять те способы, которыми этот осевой момент, это преображающее мгновение, как он случается не только во времена радости и покоя. И как эта основополагающая, однажды найденная радость вдохновляет и движет нами, чтобы прикоснуться к больным местам с любовью, дабы страдание могло раствориться — как во мне самом, так и в других людях? Но также: как возможно, чтобы осевой момент возникал из самой травмы? Вот в чём был мой вопрос.
Так, например, Элизабет Кюблер-Росс говорит о стадиях принятия смерти. Человек проходит через эти стадии, и сначала — отрицание. Ты не можешь в это поверить. Затем гнев, затем торг, затем депрессия. И всё это стадии эго, столкнувшегося со своей кончиной. И наконец, принятие. Не все приходят к принятию. Но находиться в присутствии человека, который в принятии, — знаете, само это присутствие… она называет его сверхъестественным. И вот как я поэтически это описываю: вглядываться в лицо умирающего любимого в принятии означает знать, что это лицо — врата рая, потому что это свобода от тирании смерти посреди смерти. «Не бойтесь», — повторяет Иисус. У страха нет оснований. И, как говорит Габриэль Марсель, мы понимаем, что научаемся любить кого-то, когда прозреваем в них то, что слишком прекрасно, чтобы умереть. Мы знаем, что увидели проблеск истины о самих себе и видим то, что слишком прекрасно, чтобы умереть. Потому что тогда мы видим, какими Бог видит нас навеки. И тогда я подумал: а как это проявляется в психологии? Другими словами, как, прямо посреди травмы, во-первых, распознать, что это происходит; как, распознав, способствовать этому; и, способствуя, как опираться на это как на внутренний ресурс для исцеляющей работы.
Келли Дойч: Итак, позвольте мне подвести итог. По сути, эти мистические моменты — вы бы сказали, что это почти то же, что кельты называют «тонкими местами»?
Джеймс Финли: Да.
Келли Дойч: Где просто, знаете, тонка грань между небом и землёй. И там вершится таинство. Мне нравится, как вы назвали это «быть мгновенным мистиком», потому что, я думаю, многие из нас думают о мистиках как о людях из книг где-то высоко на полке, недостижимых. Но сделать это обыкновенным — ведь у всех нас есть такие моменты, как все те примеры, что вы назвали: смех детей или дождь, стучащий по крыше, — просто моменты, когда чувствуешь что-то глубокое, но невыразимое. Это заставляет меня с огромным любопытством задаться вопросом: где же тогда эти осевые моменты проявляются в психологии, и как это может происходить в месте травмы?
Джеймс Финли: Вот именно. Первым шагом для меня стало то, что ко мне начали приходить люди в терапию. Я вёл ретриты, в том числе ретриты молчания, где трапезы проходят в тишине, а я в это время читал текст одного из мистиков и применял его к нашей жизни. Так некоторые из этих людей стали приходить ко мне на терапию: они хотели исцелиться от долгосрочных усвоенных последствий детской травмы и покинутости. И они хотели, чтобы их духовность была ресурсом в их исцелении. А также приходили многие люди из программы 12 шагов, пережившие духовное пробуждение в результате следования этим шагам. Многие люди стали обращаться за терапией по той же причине, ради 11-го шага — углубления сознательного контакта с Богом и ежедневной медитации. Так как же психотерапия становится медитацией для двоих? Как это становится встречей и углублением того, о чём мы говорим?
Теперь я хочу поделиться тем, что стало для меня решающим моментом, когда всё как бы встало на свои места. Тогда я осознал это, потому что был на четвёртом году докторантуры, проходил интернатуру и стажировался в стационарном отделении лечения алкоголизма в госпитале для ветеранов. И в первый же день в отделении мне сказали, что в то утро будет инициация. Был тайный ритуал, разработанный мужчинами в отделении несколько лет назад и передаваемый как устная тайная традиция. И в то утро кого-то должны были принять в отделение. И это в основном были парни из Вьетнама, с большим количеством посттравматического стрессового расстройства и двойным диагнозом: алкогольная зависимость, злоупотребление алкоголем. Так что это были люди, действительно находящиеся в окопах страдания, в этой 12-шаговой программе.
Итак, я не знал, что это за ритуал, а человек, поступающий в отделение, должен был пройти этот ритуал, но он тоже не знал, в чём он заключается. И когда я вошёл в комнату, это была большая комната. Не знаю, сколько мужчин было в отделении, может, 80 человек. Стулья стояли вдоль четырёх стен комнаты, а в центре было пусто, если не считать двух стульев, стоящих друг напротив друга. И это напомнило мне зал для дзэн-медитации.
Когда я вошёл, все мужчины сидели в полной тишине, глядя в пол. Я встал в углу, наблюдая за этим. Выздоравливающий алкоголик из отделения, который должен был вести ритуал, привёл этого человека, усадил его на один из двух стульев в центре. Ведущий ритуал сел на другой стул и спросил человека, что тот любит больше всего. И человек, не зная толком, что сказать, ответил: «Мою жену». В этот момент все в комнате заорали так громко, как могли: «Чушь собачья!» — вот так это было, впервые на вашем подкасте кто-то сказал «чушь собачья». И они проорали это так, что это было похоже на реакцию испуга. А потом снова опустили взгляд. Никаких улыбок, никакого зрительного контакта. Серьёзные, как смерть. И это она и была — ведь он умирал от алкоголизма. «Мои дети». — «Чушь собачья!». Тишина. «Алкоголь», — наконец сказал он. В этот момент все встали, заставили встать его тоже, и устроили ему овацию стоя. И в полной тишине около ста человек выстроились в очередь, чтобы обнять его, и он заплакал.
И я знал, что этого человека впервые коснулись так за очень, очень долгое время. Я прослезился, и внутренний голос сказал: «Это точно так же, как в монастыре. Вот что сейчас происходит. Прямо сейчас это осевой момент. Преображение в одно мгновение». И я подумал: вот оно, это то, что я искал. И я решил: этот человек в этот момент будет моим наставником, а я составлю список качеств его самости в этой поворотной точке, и рассмотрю это как осевой момент — духовное пробуждение, возникающее из глубин травмы.
Вот качества, которые я увидел. Первое, что пришло мне в голову: в этот момент этот человек был уязвим. И в его уязвимости проявлялась в мире истинная неуязвимость. Томас Мертон говорит в одной из своих работ: «Есть в нас то, что не подвластно жестокости нашей собственной воли». Понимаете, как бы сильно кто ни разрушал нас, и как бы сильно мы ни усвоили это и ни разрушали сами себя, в нас остаётся то, что пребывает невредимым, нетронутым и неразрушенным, потому что оно полностью принадлежит Богу. Итак, это парадоксальная неуязвимость в уязвимости.
Далее, в этот момент этот человек был подобен ребёнку. И в этой детскости проявлялась в мире истинная зрелость. Под детскостью я имею в виду отсутствие позёрства и поз. Он был бесхитростен. Это так обезоруживает в детях: они такие открытые, они просто прямо здесь. И я говорю: так и бывает с теми, кто просто присутствует — искренне, приземлённо, прозрачно и с любовью, свободной от притворства и расчётливых стратегий, как использовать ситуацию в собственных интересах или для личных желаний.
Далее, мне показалось, что в этот момент этот человек был наедине с собой. Он был наедине с собой в своём уединении, и это уединение свидетельствовало о таинстве единства. Как говорит психолог Винникотт: «Мы все одиноки вместе». Томас Мертон сказал: «В час твоей смерти ты можешь позвать в комнату всех, кого захочешь. Они могут даже забраться к тебе в постель, если хочешь. Но умираешь ты один. И ты никогда не найдёшь близости, которой жаждешь, избегая этого одиночества. Но пребывая в этом одиночестве, ты можешь открыть бесконечную близость самого одиночества». Бог один есть Бог, а ты один — это ты. И в этом одиночестве единство воссияет в нашем единении друг с другом.
Далее, мне также показалось, что в тот момент, когда мужчина сидел со слезами, текущими по лицу, в этот момент он не знал ничего. Вся бравада алкоголика, вся эта болтовня и разговоры, отражающий язык и оправдания, и всё такое — все эти допущения как бы отпали в своего рода незнание. И я бы также сказал, что обнажилось своего рода светоносное понимание нищеты духа. Дэн Уолш, преподаватель средневековой философии в монастыре, однажды сказал: «Я знаю это, я знаю это, я знаю, что я знаю это. Проблема в том, что это я знаю, что я знаю это. А когда я пытаюсь рассказать тебе, что это такое, что я знаю, что знаю, я не нахожу слов. Потому что это близость необъяснимого, сокровенно известного мне, для которого нет слов». Таково это знание. А потом вы чувствуете, что это знание — своего рода возвращение домой. Потому что это отголосок бесконечного Божьего знания о вас. Я бы сказал, участие в самом Божьем знании, данном вам в этом незнании — этой надконцептуальной реализации. Но затем есть язык, который свидетельствует о том, что слова не могут объяснить, а именно: каждое слово Иисуса, слова Писания, слова мистиков, слова поэтов, слова влюблённых или детей. Все они резонируют и разносятся эхом, несут ритмы этой невыразимой вещи. И вы можете сердцем распознать, когда это происходит. Вы можете сказать, когда кто-то говорит из этого места, и вы тронуты этим.
Келли Дойч: Да, мне это очень нравится. И я помню, когда мы говорили раньше, вы назвали это «делиться тем, что никто из нас не может высказать». Это такой прекрасный способ выразить это, потому что часто, в эти самые глубокие осевые моменты, действительно кажется, что слова уходят. И почти ничего нельзя сказать…
Джеймс Финли: Да, это правда. Это действительно правда. Мертон говорит: «В духовном порядке понимать — значит понимать, что ты понят». И я также думаю, что когда мы с кем-то, кто действительно любит нас, когда кто-то глубоко присутствует рядом с нами, вы можете сказать, что вы в присутствии человека, который видит в вас то, что вы не можете объяснить. Такие люди способны видеть это, потому что увидели это в себе — то, что они не могут объяснить. И язык — это язык этого. Именно это, я думаю, и есть глубинный язык исцеления на самом деле. Это глубинное измерение слов, чувства, логоса — вот этого живого языка.
Келли Дойч: Да. Да.
Джеймс Финли: Мне нравится, как говорит Святой Иоанн Креста: «Бог дарует некоторым людям понимание того, что всё ещё только предстоит понять». Потому что это похоже на бесконечность во всех направлениях. Но вы видите, что это более глубокий способ понять, что значит понимать: своего рода тихое изумление или внутренняя уверенность в сердце. Вы обучены самим этим бесконечным и необъяснимым присутствием как пребывать в невыразимом, необъяснимом присутствии. Вот почему я утверждаю об этих традициях, что мистик — это не тот, кто говорит: «Послушайте, что я пережил». Мистик — это тот, кто говорит: «Посмотрите, что любовь сделала со мной». Так что никого не осталось. Томас Мертон говорит: «До тех пор, пока ты всё ещё здесь, чтобы иметь мистический опыт, ты не можешь его иметь». Но когда ты словно унесён любовью, или тишиной, или стаей птиц, спускающихся вниз, или выздоравливающим алкоголиком со слезами на лице — занавес отдёргивается. Вот на что это похоже.
Келли Дойч: Да. Мне нравится говорить, что удивление — это мой любимый кратчайший путь к созерцанию. Потому что это именно так: ты ни о чём не думаешь, когда стоишь перед этой стаей опускающихся птиц или видишь какой-то прекрасный величественный пейзаж. Ты не сидишь, размышляя: «Ух ты, это действительно…» — слова просто исчезают, и есть только присутствие. И есть более глубокое знание без необходимости облекать его в слова.
Джеймс Финли: Вот именно. И я действительно так считаю. Я имею в виду, есть много разных способов, просто наше общество не учит нас быть чувствительными к этому. Например, если вы пойдёте в художественный музей и просто понаблюдаете: некоторые люди приходят туда одни; те, кто с кем-то, говорят приглушёнными голосами. Вы видите, как они замирают перед произведением искусства. И на самом деле они созерцают, знаете, они входят в это состояние внутреннего осознания глубинного измерения цветка, птицы, женского лица — чем бы это ни было. Художник видит что-то и в своей верности этому помогает увидеть это и нам. Так что есть все эти разные модальности этого пути. И как нам утвердиться в этом, и как нам делиться этим с другими людьми?
Келли Дойч: Да. И те качества, которые вы перечислили: уязвимость, детскость, одиночество в этом уединении вместе, когда мы ничего не знаем, — я думаю, это такое прекрасное описание того, чем на самом деле является присутствие. Как мне известно, вы также дружите с Бонни Баденох. И, знаете, она много говорит о нейронауке присутствия и о том, как это выглядит на уровне тела. Но те качества, которые вы только что перечислили, — это, по сути, то, что происходит внутри, что делает возможным такое присутствие, будь то в терапии, с другом или с духовным наставником. Это действительно своего рода предпосылки для этих осевых моментов с другим человеком, для медитации вдвоём.
Джеймс Финли: Это действительно так. И Бонни — та, кто привела меня к вам, мой хороший друг. Да, мы говорим про глубинное измерение исцеляющей встречи, и есть эта нейробиология, есть своего рода физиологическая основа для этой онтологической, духовной, надличностной реальности.
Келли Дойч: Мне нравится, как всё это сочетается друг с другом.
Джеймс Финли: Да, мне тоже. Следующее моё наблюдение об этом человеке было таково: он умирал. Он умирал в том смысле, что алкоголик, который заявлял права на него и имел последнее слово в том, кем он был, умирал. И в самом акте умирания кто-то рождался. Так что этот момент был одновременно и хосписом, и родильным отделением. Если потеряешь жизнь свою, то обретёшь её; что если научиться умирать для всего, что меньше любви, пока не останется лишь любовь, бессмертная природа любви, которая есть полнота самого моего присутствия, сияющая во мне и в мире.
Следующее, что пришло мне в голову: я подумал о мужчинах, которые подходили и обнимали его. Сначала мне показалось, что они поддерживают его. Но потом я подумал на другом уровне: они подходили, чтобы получить дозу того золотого сияния, которое было ещё свежо от открытия. Это было прямо здесь. И затем я также осознал, что для всех них и для него это был не конец пути, а начало долгого. Потому что алкоголик не собирался вежливо отойти в сторону и позволить ему просто так с этим уйти. Если только он не возьмётся за это, если только не узнает, что есть сила более могущественная, чем он сам, способная вернуть здравомыслие; если только не будет готов вручить свою жизнь заботе этой высшей силы; если только не согласится провести тщательную и бесстрашную инвентаризацию своей жизни; если только не будет готов возместить ущерб; если только не будет способен, сколько бы раз он ни падал, вставать снова, чуть более смиренным.
Святого Бенедикта однажды спросили: «Что вы делаете в этом монастыре целыми днями?» Он ответил: «Падаем и встаём. Падаем и встаём. Падаем и встаём». Итак, мы пытаемся облечь в слова то, о чём все мы знаем, но склонны забывать. Мы все знаем по опыту, все чувствуем, что эти вещи действительно способствуют глубокому счастью, но мы склонны пренебрегать ими. И это то, что мы всегда ищем. Мы ищем эту верность, как послушание или преданность. У меня иногда возникает чувство, когда речь заходит об этом: все мы так верны в своей неверности и так неверны в своей верности. Если бы мы не были неверно-верными, верно-неверными, мы бы не были склонны слушать этот разговор, и он не имел бы никакого смысла. Такова человеческая природа.
И я думаю, это потому, что мы почти боимся, знаете ли… Это очень таинственно на самом деле. Возможно ли быть полностью уязвимым и полностью в безопасности одновременно? Мы боимся потерять контроль, который, как нам кажется, у нас есть, над жизнью, которой, как нам кажется, мы живём. И всё же нас посещает странное чувство, что мы скользим по поверхности глубин нашей собственной жизни. И это тем более трагично, что глубины, по которым мы скользим, — это глубины, в которых Бог поддерживает нас дыхание за дыханием. Так что это дар — видеть это. Это дар — быть тронутым этим. Это дар — продолжать с этим, на этом пути.
Здесь я подхожу к своему тезису. Потому что я наблюдал за людьми в терапии и видел с бесконечными вариациями, как это происходит очень тонкими способами. Вот тезис: в осевой момент психотерапевтического процесса пациент непреднамеренно принимает позицию, поразительно схожую с позицией, принимаемой в глубокой медитации. Я хочу пояснить это. Пациент — не столько в медицинской модели, сколько в этимологии слова «пациент», — означает «тот, кто страдает». Это тот, кто приходит в терапию, потому что страдает. И страдание пациентов двойное. Во-первых, они страдают от симптомов, которые привели их в терапию: тревога, депрессия, зависимость, интернализованная травма. И они проходят в терапию, надеясь, что за время нашей совместной работы эти симптомы уменьшатся, что они восстановят целостность. И есть приверженность делать это. Кроме того, есть научная, доказательная база у такой терапии. Но есть и кое-что ещё. Пациенты страдают от этого травмированного состояния, не вполне осознавая, как это происходит: бесконечная любовь бесконечно влюблена в них, в интимных деталях неразрешённых вопросов их сердца. Это бесконечное присутствие присутствует и отдаёт себя целостно и завершённо в сокровенной непосредственности их собственного присутствия, пронизывая в том числе и неразрешённые вопросы их ума и сердца. И они страдают, потому что не знают этого. Что ж, это основа. И здесь мы говорим о том, как эти два уровня касаются друг друга.
Итак, следующий пункт — психотерапевтический процесс: «психе» — здесь означает целостное «я», «терапия» — исцеление, восстановление фрагментированной целостности. Психотерапевтический процесс — это преобразующий процесс исцеления, который возвращает человека к полноте самости, не только психологически, через уменьшение симптомов, но таким образом, что одновременно открывает измерение целостности внутри них самих, которое не может быть адекватно объяснено в терминах уменьшения симптомов. Знаете, приходит осознание: «Я имею значение, и моя жизнь имеет смысл» — что-то в этом духе. И осевой момент — это поворот. Это поворот, и это позиция, поразительно схожая с позицией, принимаемой в глубокой медитации.
Ведь что такое глубокая медитация? Эти моменты, о которых мы говорим: в природе, в искусстве, в детях, — мы не можем заставить их случиться. В этом всё дело. Мы не можем сесть и сделать так, чтобы это случилось. Но мы можем принять позицию, которая оказывает наименьшее сопротивление тому, чтобы быть охваченными тем, чего мы не можем заставить случиться. Мы не можем достичь этого, но это достигает нас в нашей неспособности достичь. Влюблённые не могут заставить случиться свои моменты океанического единения. Но они знают по опыту как принять позицию, в которой их вновь и вновь захватывает момент океанического союза. Поэт не может заставить стихотворение случиться. Но поэт настаивает на позиции, которая оказывает наименьшее сопротивление, в которой течёт поэзия. Хайдеггер говорит: поэзия течёт не из человека, она течёт сквозь него. Так и музыкант или одинокий странник — каким бы ни был наш путь, он таков. И поэтому мы принимаем эту медитативную позицию, которая оказывает наименьшее сопротивление, чтобы в возникающей уязвимости случилась та вспышка, или та пауза, или тот вкус, где приходят слёзы и тишина. Винникотт где-то сказал: «В прятки весело играть, пока кто-то тебя ищет». И по-настоящему больно, когда ты чувствуешь, что находишься в осевом моменте с кем-то, есть этот самораскрывающийся момент, а человек, с которым ты рядом, его не видит. Становится вдруг так странно одиноко, как будто ты невидимка.
Поэтому так важно, чтобы тот, кто находится в исцеляющей позиции, распознавал, что это происходит, и отражал это обратно человеку. Потому что иногда это настолько тонко, пациенты настолько отождествлены со своей травмой, что нужно помочь им научиться видеть драгоценность, сияющую сквозь травму. И тогда человек может научиться: как только он научится это видеть, как только он сможет перенастроить своё сердце на это глубинное измерение себя, тогда, продолжая исцеление, он сможет постоянно черпать из него. Они черпают из глубины, прикасаясь к больным местам, пока движутся дальше и дальше по своему исцеляющему пути. Так что это моё понимание, начальный поэтический обзор, способ уловить это ощущение, которое я исследую более детально.
Келли Дойч: И мне это нравится. Мне иногда тоже трудно описать, что это за позиция, эта постоянная позиция. И я иногда называю её «позицией Марии», знаете, когда ты настолько уязвима, открыта, по-детски проста и восприимчива, что Слово становится плотью.
Джеймс Финли: И это хорошо. Я формулирую это как позицию устойчивого внимания, наполненного любовью. Вот как я это называю. Но это та самая Мария: «Да будет Мне по слову Твоему».
Келли Дойч: Да, прекрасно. И одна вещь поразила меня, пока вы говорили: насколько всё это связывает воедино созерцательную и деятельную жизнь. Потому что иногда есть предположение, что деятельная жизнь — это жизнь социальной справедливости, что, конечно, хорошо. Но я думаю, исторически в духовных традициях это скорее жизнь добродетели. Именно так, как вы говорили, для этих алкоголиков, которые проходили через это. Верно? Вы сказали: «Это было начало очень долгого пути». И этот путь включает, по сути, жизнь преображения: возмещение ущерба, моральную инвентаризацию, знаете ли, и всю внутреннюю работу, которая следует за этим. Потому что это не так, что у нас случаются эти осевые мистические моменты, а потом: «Вот, я теперь мистик, и всё отлично».
Джеймс Финли: Нет. И это так важно. Я думаю, традиционно это связь между мистическим пробуждением и телесными делами милосердия. И это связь между мистическим пробуждением и социальной справедливостью. Это то, что Мертон видел в своей книге «Семена разрушения» и в «Догадках виновного наблюдателя». В монастыре он говорил нам: «Знаете, мы пришли сюда, в этот закрытый монастырь, не для того чтобы дышать разреженным воздухом за пределами страданий этого мира. Мы пришли сюда, чтобы нести страдание всего мира в своём сердце». Иначе, говорил он, нет никакого смысла отправляться в такое место. Учитывая всё это, скажем так: вот я сижу в медитации и затем прошу о благодати, когда моя сессия заканчивается и я направляюсь жить свой день, как не разорвать нить этого сознавания, чем бы я ни занимался — шёл по коридору, встречал кого-то, сидел без дела. Как посреди любой деятельности это может проявляться? Как я могу стать исцеляющим присутствием в мире, который слишком часто травмирован и травмирует? И как я могу быть тем, в чьём присутствии другие способны увидеть отражённым это измерение самих себя: благодаря тому, как я их слушаю, как я реален с ними, как я забочусь о них. Итак, это действительно продолжается непрерывно. Знаете, ось вращающегося мира проявляет себя в этой деятельности, которая на самом деле есть участие в творении. Потому что творение — это продолжающаяся деятельность самоотдающей любви, изливающей себя как солнце, идущее по небу, вдыхая и выдыхая.
Келли Дойч: Я знаю, вам задавали этот вопрос раньше, но мне любопытно, как вы отвечаете на него сейчас. Одно дело монахам медитировать в монастыре и быть способными продолжать в этой позиции и этом присутствии, предлагать это исцеляющее присутствие в течение дня, в жизни, которая действительно сосредоточена вокруг этого, которая предназначена способствовать этому, по крайней мере, в намерении. Какой совет вы дадите тем из нас, кто живёт в повседневном мире, где действительно трудно привносить это присутствие посреди совещаний, плачущих детей и всех стрессов повседневной жизни?
Джеймс Финли: Это отличный вопрос, правда. Есть те, для кого это призвание — свидетельствовать об этом постоянном пребывании, веря, что в их верности этому оно касается всего мира, пусть мы и не понимаем как. Это правда. Но скажем так: меня тянет к этому. Меня действительно тянет: как мне углубить опыт Божьего присутствия в моей жизни и углубить мой ответ на него?
Вот три руководящих принципа. Я думаю, они вплетены в сам путь. Первый: найти свою практику и практиковать. Практика — это любое действие, в которое вы привычно входите всем своим сердцем и которое приводит вас к вашему более глубокому месту. Мастер дзэн Судзуки Роси говорил: «Если ты верен своей практике, твоя практика будет верна тебе». Итак, вы выделяете время, словно свидание с Богом. Нет никакой повестки, кроме любви к этому. Томас Мертон однажды сказал: «Даже капли искренности достаточно, чтобы Бог её принял». И вы сидите: «Вот он я здесь, Господи». И вы делаете свою молитву, своё чтение, какую бы практику вы ни избрали. Но это практика. Это то, что вы делаете, и если делать это всем сердцем, мало-помалу это утверждает вас в этом состоянии. И нужно быть очень терпеливым с этим, потому что это требует времени. Знаете, это как человек, который занимается плаванием на длинные дистанции или бегом: нельзя делать это время от времени. Это должно быть чем-то, в потоке чего вы находитесь, так что если вы не верны этому, остаток дня не клеится. Вам нужно развить привычку к этому. И это идёт против течения, как сказал бы Будда. Кто-то однажды сказал: «Пытаться жить так в мире — это как пытаться сделать разворот на автостраде в час пик». Это идёт в противоположном направлении, и если позволить себе увлечься другим, вы потеряете свой путь. Но каким-то образом это и простота ребёнка: «Я прямо здесь», вот так. И затем, мало-помалу, со временем, вся жизнь становится пронизана постоянной практикой.
Второй аспект пути — найти своё учение и следовать ему. Учение — это любое учение, которое свидетельствует об этом и предлагает руководство на пути к утверждению в этом. Так, прямо сейчас это учение, о котором мы свидетельствуем. Созерцательное понимание Писания, всё, что говорит Иисус, — как я это формулирую, — это как падение со скалы, в котором ты никогда, никогда, никогда не достигнешь дна. Потому что оно падает в бездонную бездну Бога, поднимающуюся и отдающую себя миру во всём, что он говорит. Однако всё, что он говорит, если подходить с позиции эго, — это как стена из гранита: как мне сделать это? Мастер дзэн Догэн говорит: «Найди того человека, чьи слова пробудили твоё сердце желанием великого пути. Затем забудь всё остальное». И вы находите своего учителя. Для меня Томас Мертон — один из моих учителей. Я читаю «Облако незнания» или другого учителя, определённого поэта, не знаю, кого-то ещё. Всякий раз, когда я читаю этого человека, его слова, ритм и интонация его слов помогают мне утвердиться в реальности этого единства. И они предлагают руководство, как быть верным этому. Итак, вы записываете это в дневник, продумываете — это становится путём. И, мало-помалу, вы понимаете, что жизнь — ваш учитель. Мало-помалу. Нет недостатка в духовном руководстве. Есть лишь недостаток осознания того руководства, которое даётся. Потому что каждый миг нас направляют. Вопрос в том, достаточно ли мы тонки, или деликатны, или смиренны, чтобы различать, знаете, этот путеводный свет, ведущий нас всё дальше и дальше.
Итак, мы находим свою практику и практикуем её, пока жизнь не становится практикой. Мы находим своё учение и следуем ему. Вы понимаете, что жизнь — ваш учитель. И наконец, вы находите своё сообщество и присоединяетесь к нему. Входите в самое глубокое сообщество — вас и Бога, межсубъектное единение с бесконечным сообществом. Мы взяты в единство Троицы. Вот ваша судьба. И что может быть важно — просто ещё один человек, в чьём присутствии вы знаете, что вы не одиноки на этом пути. Если это человек, с которым вы, возможно, живёте, то вам крупно повезло. Может быть, человек, который умер столетия назад: такой как Иоанн Креста, — с бессмертным присутствием верности этому. Когда вы читаете их вслух сейчас, вы знаете, что образуете сообщество с ними. Буддисты говорят об этом так: когда мы изучаем Дхарму, когда мы изучаем путь Будды, это как если бы ваш лоб был прижат ко лбу мудрецов сквозь века, и волоски ваших бровей переплетены с волосками их бровей. Вот так. И вы находитесь в этом состоянии. Знаете, мы в чистоте слова. Когда вы читаете такие тексты, ещё до того, как подумать, ваше сердце осознаёт, что это прекрасно, а ваш ум знает, что это прекрасно, потому что это истинно. Найдите человека, чьи слова говорят таким образом. Иногда такими людьми могут оказаться ваши бабушка, дедушка, мать или отец, возлюбленный или супруга, друг — кто угодно. Если нам повезёт, есть определённый человек, в ком проявлена своего рода приземлённая реальность, знаете, самоотдача, без вопросов, открытость жизни или вам. И вы чувствуете: их присутствие делает мир лучшим местом. И они образуют сообщество, ведь, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Так мы ищем родства с людьми. Вот почему, я думаю, такие сайты, как ваш, подкасты — они про это. Монастырь в киберпространстве, собрание, превосходящее пространство и время. И наконец вы понимаете, что весь мир — ваше сообщество. «Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного».
Итак, вы находите свою практику и практикуете её, находите своё учение и следуете ему. И это своего рода архетипические или трансцендентальные качества пути, вплетённые прямо в нашу природу. И по мере того как мы учимся быть верными им в своём собственном темпе, мало-помалу мы можем открыть, каждый по-своему, что мы живём этим путём.
Келли Дойч: Это прекрасно. И я думаю, это очень практичный совет для тех из нас, кто признаёт: «Я не живу в монастыре». Знаете, у некоторых из нас — у вас и у меня — был такой опыт. И это замечательная вещь, когда у тебя есть часы молитвы. Но иногда это также не совсем то, чем кажется.
Джеймс Финли: И ещё один способ взглянуть на это: люди, которые слушают ваш подкаст, подумайте, сколько людей кликнуло на ваш подкаст. Так что сам факт того, что их тянет слушать, свидетельствует об их сердце, о том, что они на этом пути. Потому что на этом пути они находят, что медитативное присутствие в этом — это их практика. И так душа знает, куда ей нужно идти, чтобы найти то, что ей нужно найти. Вы просто идёте с этим.
Келли Дойч: Вы упомянули, что у вас был этот момент озарения, что эти осевые моменты могут происходить в терапии и в исцелении травмы. И мне интересно, был ли момент, осевой момент в вашей собственной жизни, которым вы хотели бы поделиться, возможно, какие-то из тех трудных вещей, что вы пережили… Когда это стало моментом встречи и восприимчивости к божественному.
Джеймс Финли: Хорошо, я поделюсь тремя. Я сейчас пишу свои мемуары, так что позвольте мне поделиться кратко. Первый раз для меня — очень рано. Мой отец был жестоким алкоголиком, и мне было около трёх лет. Я лежал в темноте и немного боялся, потому что слушал, как мой отец избивает мою мать за дверью. И я боялся, потому что, может быть, раньше в тот день он ударил меня, и я знал, что если он захочет завтра снова меня ударить, никто его не остановит. Моя мать была набожной римской католичкой, она водила нас на мессу и просила молиться Богу, чтобы Он дал нам силы пережить то, что случается, как она выражалась, «когда папа злится».
И вот, лёжа в темноте, я принял слова матери близко к сердцу и помолился так, как молятся испуганные дети. И мой опыт был таков: Бог услышал мою молитву, пришёл ко мне в темноте и слился со мной, дав мне знать, что я был не один. Это был мой самый ранний опыт. И позже я понял: когда я встал на следующее утро и вышел, насилие всё ещё продолжалось. Но теперь было лучше, потому что, когда отец бил меня, он думал, что бьёт меня, но он бил то моё изображение. Он не знал, что настоящий я был взят Богом в тайное место, о котором он не знал. Позже, став психологом, я понял, что я диссоциировал. И на самом деле я позаимствовал религиозные образы моей матери и жил в этом диссоциативном состоянии с религиозным смыслом. Но тот факт, что я диссоциировал, вовсе не означает, что Бог не услышал мою молитву, что Бог не поддерживал меня и не отдавал Себя мне, чтобы быть со мной единым.
Второй момент для меня был в монастыре. Монастырь был закрытый, мы вставали в 2:30 утра, всё это пение псалмов… Мы не разговаривали, жили в полной тишине. Язык жестов — это у траппистов-цистерцианцев. И вот эта закрытая тишина, ручной труд, простота и молитва. Совокупный эффект этой тишины был действительно чем-то особенным. Большим поворотным моментом для меня стало то, что я получил разрешение от Мертона проводить время каждый день в заброшенном овечьем хлеву. И однажды я был там, двери всегда были открыты на луг. Я ходил взад-вперёд, читая псалмы. И вдруг пришло яркое осознание: то, что мы привычно воспринимаем как воздух, на самом деле есть Бог. И я буквально ходил взад-вперёд сквозь Бога, дыша Богом. И этот океанический Бог, которым я дышал, знал меня насквозь, совершенно насквозь с Его состраданием.
И я знал, что если бы я попытался убежать от Бога, я убегал бы от Бога в Боге. И куда бы я ни пришёл, Бог будет ждать меня, когда я туда доберусь. И мне не нужно было убегать, потому что это была бесконечная милость во всех направлениях. И я ходил так три дня. Три дня это просто… я не знаю, это было… На третий день я шёл по маленькой грунтовой дороге, всё ещё дыша Богом, направляясь к маленькому озеру, куда я часто ходил. Там была низко свисающая ветка дерева. Я протянул руку и коснулся одного листа на дереве, и посмотрел в небо. В небе было одно облако. И я сказал вслух: «Это одно». Бог, которым я дышал, облако в небе, лист, которого я касался, я сам. Я вышел в поле, был очень ветреный день, и пробыл там весь день. Это изменило всю мою жизнь. Это никогда не покидало меня. Я имею в виду, я переживал покинутость во многих последующих травмах, через которые мне пришлось пройти. Но в каком-то основополагающем смысле, сейчас, когда я учу, я учу этому. Когда я покинул монастырь, я спросил Дэна Уолша: «Как я могу передать эту тайну единства людям здесь, в миру?» И он сказал: «Ты не можешь передать это, но оно будет передавать себя через тебя, если ты убеждён в том, что говоришь, и если ты есть то, что говоришь. Потому что бездна взывает к бездне». И ты знаешь, что оно передаёт себя, потому что что-то глубоко внутри них узнает, что к ним обращаются. Мертон называл это «духовным общением». И я всегда основывался на этом. Я вижу терапию как модальность этого. Знаете, глубина терапии обладает тем же качеством. Иногда это скрыто, на заднем плане, в зависимости от человека.
И не так давно, когда моя жена умерла… когда она умерла прямо здесь, в гостиной, в прошлом марте от болезни Альцгеймера, когда я сидел рядом с ней, для меня это был ещё один такой момент. Так что вот так. Это моя жизнь, я так иду.
Келли Дойч: Прекрасно. Как сказал Дэн Уолш, знаете: «Бездна взывает к бездне». Я нахожу, что это не просто слова, но то присутствие, которым вы делитесь, когда рассказываете эти истории. Знаете, я могу почувствовать даже в своём теле, как наступает тишина и меня втягивает в это более глубокое присутствие.
Джеймс Финли: Верно. И видите, это присутствие — присутствие Бога, отдающего себя, как сокровенная непосредственность дара вашего присутствия. И когда мы вот так вместе, каждый, кто слушает это и чувствует, он тоже с нами… Да, это вот так. И я думаю, это и есть созерцательное сообщество. Я имею в виду, это то, что мы пытаемся чтить, с чем идти и в чём помогать людям.
Келли Дойч: Да. Что ж, я ценю, что вы смогли поделиться частью этого сегодня. «Созерцательное сообщество» и «говоря о том, что никто не может выразить».
Джеймс Финли: Да. Спасибо вам за ту работу, которую вы выполняете, делая это доступным для людей. Эта ваша сокровищница учителей. Прекрасно.
Келли Дойч: Итак, Джим, если люди захотят узнать больше о вашей работе и о том, чем вы занимаетесь, куда им обратиться?
Джеймс Финли: Я бы сказал, если они зайдут на мой сайт, который ведёт CAC, они увидят видео и другие материалы. Они также увидят запись бесплатного курса «Созерцательные измерения исцеления травмы», который я дал на двух уикендах, где я излагаю это в семи шагах. И в конце есть распечатка, PDF-файл с семью шагами и списком чтения по мистическим традициям и глубинной психологии.
Также есть меньшая, предыдущая версия на Sounds True: «Трансформируя травму», которую я сделал с Кэролайн Мисс. Ещё есть беседы. И я надеюсь, что книга, над которой я работаю, при нынешних темпах я закончу её в течение следующих четырёх-пяти месяцев, может быть. Так что это не должно занять слишком много времени.
Келли Дойч: Замечательно. Что ж, будем ждать этого.
Джеймс Финли: А также, я думаю, подкаст «Turning to the Mystics» — там много этого, тональное качество этих подкатов. Так что это были бы те места, куда можно пойти.
Келли Дойч: Что ж, это был большой дар. Я чувствую, что могла бы задавать вам вопросы и говорить об этом часами. Так что я рада, что у нас было хотя бы немного времени.
Джеймс Финли: Я тоже. Я благодарен.
