Открывая священное в обыденном

С любезного разрешения Александра Нариньяни, выпускающего редактора серии «Самадхи», мы публикуем вторую главу из вышедшей на русском языке книги Эндрю Холечека «Медитация наоборот». Перевод: Сергей Гуков.

Кедумах в итоге придерживается радикально инклюзивного воззрения, согласно которому всё считается священной частью совершенно единого целого, включающего самые мирские, обычные и даже неприятные переживания сжатия… Нужны лишь кое-какие наставления и немного практики, и тогда наше страдание — это возможно, вне всяких сомнений, — преобразуется в свободу.

Цви Иш-Шалом

В своей книге «Этика для маленькой планеты» американский теолог Дэниел Магуайр призывает пересмотреть наши представления о разделении между священным и обыденным, предполагая, что «проецировать опыт священного на нематериального Бога значит сводить святость к измерению материальной жизни и превращать её в объект поклонения, который находится за пределами нашего мира и потому является чуждым жизни»¹. И всё-таки одного лишь заявления, что реальность по природе своей священна, обычно не достаточно, чтобы преобразовать наше воззрение в правильное. Чтобы постичь это священное ви́дение, требуется расширить наши понятия доброты, совершенства и божественности; это преобразование в уме, которое тотчас же меняет наше понимание того, что такое зло, несовершенство и обыденность. Древние своды знаний, которые известны как традиции мудрости, а также медитации, поддерживающие их, приглашают нас самостоятельно выяснить, что если мы просто оставим всё в покое (а оставлять всё в покое надлежащим образом — это и есть искусство медитации), то нет абсолютно никакого ощущения нехватки чего-либо — даже когда жизнь полна трудностей. Как часто говорил Трунгпа Ринпоче, «не существует такой вещи, как недостаточно раскрытое мгновение». Эго — я буду использовать это слово просто для обозначения «ощущения своего „я“» — является «главным разработчиком»; будучи таковым, оно, возможно, хочет улучшить любое мгновение, но если оно так сделает, то, как ни иронично, лишь обесценит его.

Название традиции Великого совершенства, дзогчен, часто переводят как «Великая завершённость»; это указывает на тот факт, что каждое мгновение, каким бы трудным оно ни было, всё равно является завершённым, полноценным. В силу своих ошибочных воззрений мы являемся теми, кто загрязняет реальность собственными версиями того, какой она должна быть, и в силу этого считает её неполноценной. Именно мы проецируем свои надежды, страхи, идеологии, верования и ожидания на реальность, в результате чего искажаем её в своём представлении. Именно мы приписываем ощущение неполноценности миру, который в основе своей невероятно изобилен. Обеднённый взгляд на реальность формируется в результате нашей ментальной нищеты — внутренней «болезни нехватки», которую мы проецируем на многообразный и щедрый мир. Христианский мистик Майстер Экхарт сказал: «В тот момент, когда у вас возникают идеи, Бог исчезает, равно как и божественность. Бог входит в вас, когда уходит идея… Если вы намерены познать Бога божественным образом, ваше собственное знание должно стать чистым незнанием, в котором вы забываете себя и всякое другое существо»².

Священное воззрение играет уникальную роль в этой книге. С одной стороны, это воззрение, идеально подходящее на роль необходимого предварительного условия, которое позволяет нам довериться медитациям наоборот. Если мы в глубине души знаем, что даже самые нежеланные переживания являются в основе своей священными, то захотим напрямую войти в эти трудные состояния, поскольку будем понимать: нам нечего бояться — и у нас есть всё, к чему мы так стремимся³. Свободу необходимо найти, напрямую погружаясь в нежеланные переживания, а не постоянно убегая от них. Ничто не сможет стать нашей тюрьмой, если мы осознаем, что сами создаём эти стены. Священное воззрение — это «воззрение наоборот», которое позволяет нам перевернуть наше отношение к трудностям и смело идти туда, куда мы никогда не решались шагнуть.

С другой стороны, священное воззрение — это также и результат медитаций наоборот. Глубоко погружаясь в наши сжатия и нежеланные переживания и трансформируя взаимоотношения с ними, мы открываем чистоту, скрытую в обыденности. Имея правильное воззрение, мы скажем самим себе: «Я и не знал, что в этой тьме было скрыто столько света!», «Здесь так много энергии и жизни!», «Я и понятия не имел, что в этом сжатии было столько свободы!». Трунгпа Ринпоче пишет:

Повседневная практика заключается в том, чтобы просто развивать полное принятие и открытость ко всем ситуациям и эмоциям, а также ко всем людям, переживая всё без каких-либо оговорок и блоков в своём уме, чтобы никогда не уходить в себя [не сжиматься] и не фокусироваться только на себе. В результате производится огромная энергия, которая обычно поглощается процессами ментального избегания и, как правило, не наполняет наши жизненные переживания. Ясность осознавания на начальных этапах может быть неприятной и вызывать страх. Если это происходит, следует полностью открыться боли или страху и тепло приветствовать их⁴.

Таким образом, воззрение совершенной чистоты, свойственное традиции дзогчен, — это подход «притворяйся, что получается, пока действительно не получится». Поначалу нелегко воспринимать мир как чистый, не говоря уже о том, чтобы воспринимать как чистые все нежеланные переживания, возникающие в этом мире. На относительном уровне, пока мы не проводили никакого исследования, жизнь действительно трудна. Но это лишь потому, что мы не изучили её надлежащим образом.

Сократ сказал: «Неисследованная жизнь не стоит того, чтобы её проживать», и он осмелился бросить вызов ошибочным воззрениям, преобладавшим в его время. Его попытки развернуть их стоили ему жизни. Если вы бросите вызов современным ошибочным воззрениям, это не будет стоить вам жизни, но будет стоить вам вашего эго — потому что это «приёмник» вашей идентичности, работающий в ограниченном диапазоне частот, который воспринимает вещи ошибочным образом. Эго — это та часть вас, которая хочет только одного — чтобы ей было хорошо; она рождается из самогó сжатия и сторонится всего, из-за чего она чувствует себя плохо. Когда ваше отношение к нежеланному опыту совершает разворот, вы одновременно выходите за пределы эго, которое представляет собой не что иное, как замедленную форму развития. Эго отступает, когда вы отпускаете сжатия, которые его создают.

На абсолютном уровне, где мы исследуем жизнь, она становится праздником, чем-то божественным. Она становится мучительной, лишь когда вы не знаете, как найти доброту, найти хорошее. Когда вы дочитаете эту книгу, вы сами увидите, что ваши величайшие страхи в основе своей являются хорошими, ваши горести являются совершенно чистыми, а ваши боль и страдание — это нечто неосквернённое, если только вы не оскверняете их своим ошибочным отношением. Но сейчас я прошу вас просто довериться традициям мудрости, в которых постулируется радикальная истина основополагающей доброты. Верьте тем, кто говорит из своего непосредственного опыта. В последующих главах мы будем идти по их стопам и проверять то, что они обнаружили. А пока — вообразите, как изменилась бы жизнь, если бы вы открыли эту истину сами. (Спойлер: тогда вы бы обрели не освобождение «от мира», а освобождение «в мир».)

Светский подход

Поскольку мы воспитаны в мире, в котором преобладает представление о первичности материи — материалистическое мировоззрение, мы принимаем эту точку зрения как аксиому, как неоспоримый факт. Согласно этому воззрению, всё происходит из материи, а значит, всё можно свести к ней. Мы также склонны полагать, что светское мировоззрение — это некий нейтральный подход, точная основа для понимания того, «что на самом деле представляет собой этот мир», который в дальнейшем окрашивается духовной или религиозной идеологией. «Но светскость, светский подход, — это не просто повседневный мир, в котором мы на самом деле живём, — пишет философ Дэвид Лой. — Это исторически обусловленное понимание того, где мы живём и кем мы являемся». Он продолжает:

Секулярный мир, своё место в котором мы сейчас пытаемся постичь, изначально был одной половиной некой дуальной пары, и ему по-прежнему не даёт покоя утрата второй половины. Всё, что есть сейчас, развилось из расщепления, при котором разделились трансцендентность Бога и лишённый духовности материальный мир. До наступления Нового времени Бога считали источником смысла и ценности; поэтому, когда Бог в итоге растворился в облаках, нам осталось по возможности хорошо справляться с тем, что осталось, — десакрализованной механистической вселенной⁵.

Светское мировоззрение, которое можно расценивать как разновидность материализма, является, таким образом, лишь интерпретацией реальности, а не какой-либо основополагающей или подлинной реальностью. Откуда же мы знаем, что священное воззрение является правильным воззрением? Можем ли мы быть уверены, что это не просто очередная интерпретация? Если не брать в расчёт авторитет священных писаний и эмпирическую достоверность «подстройки» под священный мир (речь об ощущении, что вы вернулись домой), взгляните на последствия десакрализованного воззрения. Мир падает в преисподнюю — в плане и экологии, и политики, и социума, и экономики, потому что мы упустили правильное воззрение. Наше устоявшееся воззрение не гармонирует с реальностью, и этот ужасающий диссонанс виден во всём, куда бы мы ни посмотрели. Насколько же мощным он должен быть, прежде чем мы пробудимся и признаем неудобную правду — что наше материалистическое воззрение давно перестало звучать гармонично? Лой пишет:

Кое-что в этой дискуссии об истощении сакрального измерения может сбивать с толку, а именно то, что оно, как кажется, по-прежнему предполагает наложение чего-либо (например, какого-то конкретного религиозного понимания смысла нашей жизни) на секулярный мир (то есть мир «такой, какой он есть на самом деле»). Я же утверждаю противоположное [«наоборот»]: наше обычное понимание секулярного, светского — это неполное мировоззрение (говоря в буддийских терминах, заблуждение), искажённое тем фактом, что половина изначальной дуальной пары потерялась, хотя на данный момент она отсутствует уже так долго, что мы в большинстве своём забыли о ней⁶.

В первой главе мы рассмотрели, почему вспоминание можно считать сущностью духовной практики. В этой главе мы увидим, как сюда можно включить вспоминание о священном воззрении — особенно когда мы испытываем боль.

Открываясь священному

Из-за того что священное мировоззрение настолько противоположно нашему светскому образу жизни, мы можем ещё больше приблизиться к познанию глубинного в обыденном, исследуя собственное отношение к традиционным священным пространствам. Благодаря чему возникает переживание священного, если мы говорим о привычных способах? Возникает ли оно посредством чего-то внешнего — например, ког да у вас захватывает дух при входе в величественный собор Святого Петра в Риме? Или это некая внутренняя восприимчивость, с помощью которой вы открываетесь священному? Или какая-то комбинация того и другого? В первом случае это более относительный и обусловленный способ вспомнить что-то, основанный на чём-то вне вас; во втором случае это нечто абсолютное и необусловленное, возникающее изнутри. Смысл нашего путешествия — достучаться до необусловленного, что позволяет нам обнаружить небесную благодать, даже когда нам больно. Но мы можем использовать обусловленные, привычные выражения, чтобы помочь себе актуализировать необусловленное.

В своей авторитетной работе «Священное и мирское» религиовед Мирча Элиаде рассматривает составляющие религиозного опыта, исследуя термин иерофания — «проявление священного». Слово про исходит от греческого иерос («святой, священный») и файнейн («вынести на свет, проявить, обнаружить»). Когда наше отношение к феноменам становится более возвышенным, мы открываем священное в обыденном. И мы вполне можем развивать это более высокое отношение. Элиаде пишет: «Для тех, кто переживает какой-либо религиозный опыт, вся природа способна раскрыть себя как космическая сакральность. Космос во всей своей полноте может стать иерофанией»⁷.

Опыт иерофании в равной мере является божественным озарением, когда священное раскрывается в самых нежеланных переживаниях. Когда есть правильное воззрение, даже боль становится священным таинством, «то есть союзом со священным»⁸. Когда мы разворачиваем подарки от Бога, завёрнутые в самую омерзительную упаковку, и обнаруживаем священное в том, что мы раньше считали святотатством, то можем просто не поверить своим глазам.

Из-за мощного влияния науки и светского подхода западные воззрения можно в основном назвать профанными, или обыденно-материалистическими. Наука пытается свести всё к базовым «кирпичикам» материи и таким образом лишает вещи жизни и света. Это «затемнённый» взгляд, очень далёкий от просветлённого воззрения. Используя меткие слова философа Кена Уилбера, в таком случае всё, что мы воспринимаем, включая все формы жизни, — это просто сложная игра похотливой грязи. Подобное «упаковывание» происходит и с типичным для Запада представлением — воззрением настолько же убогим, как и научный редукционизм. Трёхглавый Цербер науки, секулярности и западной религии не позволяет реальности раскрыться в полной мере.

По мере чтения этой книги мы будем заменять редукционизм «элевационизмом»⁹, понижение — продвижением, а деградацию — совершенствованием. Вместо того чтобы сводить всё к загрязнённой материи, мы возвысим всё до уровня чистого духа. «Чистый дух» — слабая попытка описать невыразимое. Японское слово кокоро, «сердце-ум-дух», здесь ближе по смыслу, но никакое слово, имеющее конечную форму, не может объять бесконечное. И хотя мы можем использовать элевационизм как противоположность воззрению редукционизма, это новое воззрение можно считать возвышенным лишь потому, что оно резко контрастирует с нашими «запятнанными» взглядами. По сути, «возвышение» — дело вполне обычное для священного взгляда. Это естественное состояние. А вот сведение всего к обыденности безжизненной материи — неестественно. Таким образом, священный мир кажется возвышенным лишь с нашей загрязнённой редукционистской точки зрения.

Священное пространство

Восприятие всегда происходит на контрасте. Мы видим эти чёрные буквы лишь потому, что они контрастируют с белым фоном страницы. Подобным же образом мы можем узнать, что является священным, лишь сравнивая это с тем, что священным не является. Традиционное понимание священного заключается в том, что оно выражает нечто, отделённое от светского, отделённое от обыденного. Мы часто обособляем священное пространство с помощью порогов, границ и ограждений, чтобы исключить присутствие обыденного. Мы можем физически отгородить некое пространство, построив храм, собор или алтарь, которые служат в качестве материального средства защиты от всего святотатственного.

Элиаде пишет, что порог, через который лежит путь к священному, часто охраняется свирепыми защитниками — их размещают у входа, чтобы оберегать сакральное от злых духов: «У порога есть свои стражи — боги и духи, которые не дают войти ни врагам-людям, ни демонам, ни гибельным силам»¹⁰. В своей духовной практике я часто принимаю участие в групповой садхане (включающей сложные ритуалы), которая начинается с «установления границ» — оно выполняет функцию, подобную той, которую описывает Элиаде. Защитников помещают у врат священной мандалы, которую участники намерены создать. В этих практиках мы произносим гневные мантры, бьём в барабаны и кимвалы, используем агрессивные мудры (жесты), подносим торма (яркие ритуальные фигуры-подношения из муки и масла), обходим помещение по периметру, возжигая очищающие благовония, чтобы устранить демонические энергии, и разбрасываем горчичные зёрна, чтобы изгнать любых злых духов, которые могли бы навредить мандале. Хотя ритуалы проводятся на внешнем уровне, демоны, которых мы изгоняем, по большей части находятся внутри: это «гибельные силы» — наши ошибочные воззрения и загрязнённые концепции. Нам не нужно добавлять ничего (кроме правильного воззрения), чтобы воспринимать мир как священный. Нам нужно лишь устранить ошибочные воззрения — и мир открывает свою священность.

Когда мы вступаем в некое священное пространство, в нас что-то меняется; нас что-то трогает; мы чувствуем себя немного по-иному. В этом плане священное и эстетическое становятся очень связанными понятиями. Священное и есть эстетическое — это проявляется в том, как оно пробуждает нас и обращает нас к нашим чувствам, в том, как мы становимся более присутствующими благодаря ему. Наши чувства действуют лишь в текущий момент — мы в буквальном смысле не способны видеть прошлое или слышать будущее. Поэтому, обращаясь к своим чувствам, мы обращаемся к «сейчасности». Мы вступаем в реальность — а это происходит лишь в текущий момент.

Физические рамки, которые мы используем, чтобы вызвать ощущение священного, можно сравнить с тем, как мы используем рамы, чтобы обозначить произведения искусства. В обоих случаях рамки или рамы служат для того, чтобы усилить эстетическое воздействие путём последовательного сосредоточения — а значит, освящения — нашего осознавания. Произведение искусства, выставляемое в каком-нибудь музее, сначала «обрамляет» сам музей; и лишь затем рама появляется непосредственно вокруг изображения. И искусство, и священное пробуждается посредством не только того, что находится внутри рамы, но и того, что остаётся за её пределами. Дэвид Лой пишет, что рамы, в которые мы заключаем произведения искусства (подобно рамкам или границам, которые мы выстраиваем вокруг священного), служат в качестве защиты «от наших обычных утилитарных забот»; рамки или рамы являются способом, которым мы «удерживаем определённый образ мыслей за их пределами»¹¹.

Священное — это портал, ведущий в реальность. Как говорит Элиаде, «священное — это в высшей степени реальное»¹². Священное в своей фундаментальной реалистичности является переживанием одновременно и магическим, и очень обыкновенным — настолько обыкновенным, что становится чем-то выдающимся. На самом деле в тибетском буддизме ум, который переживает просветление, — его мы можем назвать абсолютной священностью — называется «обыкновенный ум» (тхамал гьи шепа). Его называют «обыкновенным», потому что это основополагающий ум, простой ум, свободный от умничанья, усложнения или украшения, — наш чистейший ум, до того, как его начинают загрязнять разрастающиеся концепции. Говоря простыми словами, вынести на свет этот обыкновенный ум и есть просветление.

Эта связь с обыкновенным — ещё один пример разворота. Мы склонны воображать, что пробуждение — это нечто воистину экстатическое: нескончаемая череда фейерверков, или какая-то поразительная феерия. Но дело обстоит в точности наоборот. Просветление — нечто фантастически обыкновенное, настолько обыкновенное, что мы постоянно упускаем его. Мы ищем приключений уровня Голливуда, когда вокруг что-то похожее, скорее, на Канзас (я, кстати, очень даже люблю Канзас). Вот мы и мчимся мимо — в поисках величественной сценографии. Как мы увидим далее в этой книге, изначальный проблеск просветления может быть оргазмическим переживанием, космической разрядкой эпических масштабов. Но это объясняется лишь уровнем предшествовавшего сжатия.

Другими словами, если мы находимся в по-настоящему сильном сжатии, то первичный момент раскрытия может быть весьма драматическим. Но если мы уже открыты, то переживание просветления будет совершенно обычным. Как говорил мастер дзен Судзуки Роси, «просветление было моим величайшим разочарованием». На самом деле с (ошибочной) точки зрения эго просветление — это абсолютное отпускание.

Если священное — это эстетическое, чувственное, то, что пробуждает нас к реальности, то обыденное — это нечто анестетическое¹³. Оно погружает нас в сон; оно делает нас нечувствительными к реальности в духовном смысле. Мы переживаем обыденное — порождаем нечувствительность, свойственную обыденному, — когда теряем контакт с нашими чувствами и погружаемся в отвлечение. «Отвлекать» означает «влечь прочь, уводить в сторону». Таким образом, отвлечение — это тонкая форма анестезии, один из способов, которыми мы пытаемся защититься от интенсивного переживания текущего момента. Мы пытаемся — особенно когда переживаем что-то нежеланное — обезболить себя, перепрыгивая из чувствительного тела в бесчувственную голову. В медитациях, описанных ниже, мы развернём эту траекторию и спустимся обратно в мудрость нашего чувствительного тела.

Если мы говорим, что священное представляет собой врата, ведущие в реальность, — то это лишь ещё один способ сказать, что оно является порталом, который ведёт в текущий момент, поскольку текущий момент — единственная возможная реальность, единственное, что есть. Дзенская писательница Ванесса Дзуйсей Годдард утверждает: «В священных местах нам легче увидеть естьность или таковость некого места или вещи, что, в свою очередь, формирует наше базовое отношение к вещам — мы начинаем ценить что-то просто потому, что оно есть. Так священное пространство показывает даже самые обыкновенные вещи такими, какие они есть: священными, то есть целостными¹⁴»¹⁵.

Священное как переживание целого (Великой завершённости, или дзогчен) означает, что, когда мы полностью присутствуем, когда наше внимание и наше присутствие являются целостными, мы осознаём священность, которая всегда уже присутствует. Здесь имеется в виду, что, дабы нас коснулось божественное, нам не нужно ждать, пока мы вступим в священное пространство. Само тело может быть храмом, и священное — это нечто такое, что мы на самом деле можем практиковать внутри себя. Создавая подходящее пространство внутри себя, мы созерцаем священное снаружи. Мы погружаемся в сущность собора Святого Петра, когда полностью присутствуем в том, что происходит, даже если происходящее причиняет боль.

Священное время

Священное можно создать не только возвышенным отношением к пространству, но и более продуманным отношением к времени. Раввин Абрахам Джошуа Хешель считал Шабат «святилищем, которое мы строим, святилищем во времени». Собор, мечеть, алтарь или другое место поклонения могут служить физической рамкой, ограничивающей священное пространство, — и точно так же рамки времени, такие как Рождество, Рамадан, Рош ха-Шана или Лосар, могут служить как храмы во времени. Более краткие ритуалы, такие как причастие во время рождественской мессы или момент передачи в посвящении Калачакры, создают временны́е рамки, которые заряжают энергией какой-то момент, придавая ему священность.

Один день в неделю (Шабат) или один месяц в год (Рамадан), например, последователи некоторых религий поддерживают священное отношение к времени, воспринимая его по-иному. Их призывают быть более присутствующими, внимательными и осознанными, что наполняет этот день или месяц благословением. Таким образом, восприятие священного зависит от отношения — а если говорить точнее, от того, на что вы направляете своё внимание. Но любой из нас может изменить своё отношение и открыть Шабат в каждом мгновении. Мы можем очистить своё внимание с помощью медитации и сделать каждый день священным.

В противоположность этому, обыденный момент является моментом отвлечения. Обыденность возникает, когда ум перескакивает с прошлого на будущее, «обворовывая» настоящее и «разбавляя» его. Когда вы удерживаете текущий момент с полной осознанностью, одно это присутствие становится тем самым собором. В соответствии с духом Великой завершённости, или Великой целостности, когда мы занимаемся стиркой или мытьём посуды, поддерживая полное присутствие, это становится таким же священным действием, как посещение собора Святого Петра.

Точка священного

Принципы, в соответствии с которыми мы превращаем что-либо в священное, имеют огромную важность, когда заходит речь о работе с болью и о медитациях наоборот, поскольку наше отношение по умолчанию к любому нежеланному опыту заключается в том, что мы стремимся «разбавить» его, по возможности его избегая. Когда мы испытываем боль, то хотим сбежать от неё. Привычная реакция — ввести анестетик и отвлечься, дистанцироваться от жестокости этого опыта; но это, как ни иронично, превращает боль в страдание. Мы вводим себе анестетик, выводя из себя боль, изгоняя осознавание из нашего чувствительного тела в нашу бесчувственную голову¹⁶. Если же боль исходит из самогó ума — например, когда мы горюем, беспокоимся или воспринимаем всё как полную катастрофу, — то мы пытаемся сбежать, используя бесчисленные формы «отвлекающей терапии», такие как злоупотребление одурманивающими веществами, развлечения или разнообразную непрекращающуюся деятельность.

Но разве кто-то в здравом уме захочет сохранять присутствие, когда испытывает боль, быть в этой боли полностью? На самом деле да — духовные воины. Те, кто носит доспехи правильного воззрения. Когда духовному воину больно, он входит прямо в конфликт. Защищённый правильным воззрением, он бесстрашно выходит на поле битвы — не для того, чтобы одолеть боль, которую испытывает, но для того, чтобы войти в неё полностью, подружиться с ней и таким образом трансформировать её.

В исламе эта трансформация является целью великого джихада — глубочайшей «священной войны»; это означает, что человек проводит трудную внутреннюю работу, сражаясь с кармическими, или привычными, силами внутри себя, чтобы раскрыть целостность (святость) всего, что бы ни возникало¹⁷. Подлинная священная война — это когда вы хотите принести в жертву себя, своё эго, свои ошибочные взгляды, свою идентичность — всё, что отделяет вас от болезненной реальности. Это жертва ради большего блага — основополагающей доброты, или самóй целостности. Один из таких воинов — Его Святейшество Далай-лама. Наиболее распространённое обращение к нему и, по сути, его второе имя — Кундун, что означает «присутствие» — или, в нашем контексте, целостность. У Трунгпы Ринпоче есть такое высказывание — это одна из главных мыслей для нашего путешествия:

Мы могли бы сказать, что реальный мир — это тот мир, в котором мы переживаем удовольствие и боль, плохое и хорошее… Но если мы находимся в полном контакте с этими двойственными чувствами, то само это абсолютное переживание двойственности является переживанием недвойственности. Тогда уже не возникает никаких проблем, потому что мы воспринимаем двойственность [боль] с совершенно открытой и ясной точки зрения, в которой отсутствует какой-либо конфликт; присутствует огромное всеобъемлющее видение единства. Конфликт возникает потому, что мы вообще не воспринимаем двойственность [боль] такой, какая она есть. Мы смотрим на неё [на боль] предвзято, как-то неумело. На самом деле [из-за наших ошибочных воззрений] мы ничего не воспринимаем правильно… Поэтому, когда мы говорим о двойственном мире как о запутанности, эта запутанность составляет не весь двойственный мир, но лишь половину его¹⁸.

Когда что-то причиняет нам боль, мы не хотим быть в полном контакте с нашей болью. Мы вообще не хотим касаться её. Мы не хотим что-либо чувствовать. Поэтому мы сжимаемся, уходя от боли, чтобы сделать себе анестезию, и эти сжатия порождают двойственность — абсолютную обыденность. Если нам хватает смелости развернуть нашу привычную стратегию и полностью войти в свои двойственные чувства, то двойственность трансформируется в недвойственность. Проблемой является наше «половинчатое» отношение к боли, а не сама боль. Полноценное отношение к боли раскрывает её священность. Это новое отношение обеспечивается правильным воззрением в сочетании с медитациями, дающими ему жизнь.