Перевод статьи Кена Маклеода (Маклауда) выполнил Сергей Гуленкин специально для журнала «Эрос и Космос». Оригинал текста на английском языке можно найти на сайте автора. Впервые эта статья была опубликована в журнале Tricycle в зимнем выпуске 2010 года.
***
Каково это — ничего не делать? Я имею в виду по-настоящему ничего не делать, совсем ничего: не вспоминать, что уже произошло, не фантазировать, что может случиться, не размышлять о том, что происходит, не анализировать, не объяснять и не контролировать своё переживание. Ничего!
Зачем вообще пробовать? В жизни мы страдаем из‑за упорной привычки хотеть, чтобы жизнь была иной, чем она есть: комната, в которой вы находитесь, слишком жаркая, вы не любите свою работу или ваш партнёр не в точности тот человек, о котором вы мечтали. Вы регулируете термостат, находите новую работу или говорите своему партнёру, чего вам не хватает. Теперь стало слишком прохладно, вы зарабатываете меньше денег или ваш партнёр нашёл в вас какие‑то недостатки. Чем больше мы пытаемся заставить жизнь соответствовать нашим желаниям, тем больше мы боремся и тем сильнее страдаем. Единственный выход из этого порочного круга — полностью принимать всё, что возникает; иными словами, ничего не делать.
Парадоксальным образом такое радикальное принятие открывает способ существования, который мы едва ли могли себе представить.
Годами ранее я участвовал в трёхнедельном ретрите в Колорадо. Я уже проходил много ретритов, включая семь лет во Франции, когда я не имел никаких контактов с внешним миром. Там дни были заполнены до отказа. Мы начинали сессии медитации задолго до рассвета и заканчивали поздно вечером. У нас были ежедневные и еженедельные ритуалы, много подготовительной работы и уборки. Мы практиковали разные методы медитации с чётко заданными периодами практики, периодами учений и определённым числом дней, отведённых на каждый метод. С таким количеством дел и учёбы у меня не оставалось свободного времени.
Этот ретрит был другим. Единственная инструкция по медитации была такой: «не делайте ничего». «Вот и всё? — подумал я. — Я приехал сюда, чтобы три недели ничего не делать?» Мы собирались на общие трапезы, одну сессию учений утром и одну групповую практику вечером. У нас были интервью по медитации каждые несколько дней. Всё остальное время принадлежало нам. Электронная почта, мобильные телефоны, смс‑сообщения — все обычные средства коммуникации были недоступны. Без практик, которым нужно обучаться, без комментариев, которые нужно изучать, без подготовки к ритуалам, мне было, по сути дела, нечего делать, кроме как сидеть, лежать или просто пойти прогуляться.
Мой домик стоял на склоне, откуда открывался великолепный вид на поросшие лесом холмы, за которыми на горизонте едва виднелась горная гряда. Царила полная тишина, на фоне которой звучали пение птиц, шелест ветра в деревьях, дождь и грозы, а также хрипы, возня и крики животных в темноте. Каждый день солнце вставало, пересекало небо и садилось, а луна и звёзды танцевали ночью.
«Какое облегчение, — подумал я, — полно времени, чтобы отдохнуть и практиковать». Но вскоре выяснилось, что абсолютно ничего не делать, даже не развлекать себя, — не так‑то просто.
Аджан Чаа, один из великих тайских учителей XX века, дал следующую инструкцию по практике:
Поставьте стул в середине комнаты.
Сядьте на стул.
Посмотрите, кто придёт в гости.
С такими инструкциями нужно быть осторожными. Однажды я дал её женщине, которая пришла ко мне на консультацию, и с удивлением узнал, что она поставила стул в центре своей гостиной, села на него и стала ждать, когда кто‑нибудь придёт. Когда никто так и не постучался к ней в дверь, она решила, что медитация не для неё. Аджан Чаа, разумеется, говорил поэтически. Тем не менее, в каком‑то смысле все мы похожи на эту женщину, ожидая, что что‑нибудь случится.
У меня не было недостатка в посетителях! Облегчение, покой, глубокое чувство расслабления, радость и счастье по очереди приходили поздороваться. «Отлично, — думал я, — всё это углубится, и придут мудрость или прозрение». Ведь я читал во многих текстах, что, когда ум успокаивается, он становится ясным сам по себе.
Вместо этого посетители продолжали приходить, но уже иначе. Чем глубже я расслаблялся, тем яснее чувствовал нечто внутри себя — нечто, сложенное в ржавеющие ящики в подвалах, покрытых плесенью. Явились воспоминания, приятные и неприятные, истории о моей жизни, старые желания, скука и чувство тщетности. Я продолжал отталкивать этих посетителей, анализировал их, старался понять их, чтобы таким образом освободиться от них. Я вернулся к старой борьбе, пытаясь контролировать своё переживание. Посетители становились всё более тревожными, требовательными. Некоторые носили в себе ненависть и жажду мести. Другие плакали от неудовлетворённой тоски и жажды. Ещё одни уносили меня в тупую вялость. Они не замечали красоты и покоя вокруг меня. Я начал терять надежду, что чего‑либо достигну на этом ретрите.
Надежда — это единственное качество, оставшееся в ящике Пандоры, и неясно, благословение это или проклятие. Т. С. Элиот в «Четырёх квартетах» пишет:
Я сказал своей душе: умолкни и жди без надежды,
потому что надежда — это надежда не на то; жди без любви,
потому что любовь — это любовь не к тому; есть ещё вера,
но вера, и любовь, и надежда — все в ожидании.
Ждать без надежды? Мысль казалась невообразимой. По позвоночнику пробежал холодок, и я почувствовал, как сполз в противоположность надежде — страх. Неужели я буду сидеть на склоне этой горы и у меня не будет ничего, чем можно похвастаться? Постоянная тема в многочисленных текстах, которые я читал и переводил: «без надежды, без страха». Я никогда не думал применить эту инструкцию к своей озабоченности достижениями.
Для большинства из нас заботы каждого дня отнимают всё время. Надежда и страх возникают как реакции на конкретные ситуации: слухи о возможном повышении или увольнении, первое соревнование или выступление ребёнка, болезнь родителя и тому подобное. Более глубокие надежды и страхи никуда не исчезают: о них не заботятся, их, быть может, забыли, но они всё равно там. Снова из «Четырёх квартетов»:
И рваный утёс в беспокойных водах,
волны облизывают его, туманы скрывают;
в светлый день он лишь памятник,
в погоду, пригодную для плаванья, — маяк,
чтобы по нему выверять курс; но в мрачную пору
или внезапную бурю он остаётся тем, чем всегда был.
Одним из моих рваных утёсов была надежда на достижения. Я боялся острого разочарования, если в конце ретрита окажется, что я просто сидел на горе и созерцал свой пупок. Постепенно я осознал, что «ничего не делать» означало, что я должен отпустить глубоко лелеемые убеждения, которые я только начал ощущать: например, убеждение, что я должен чего‑то достичь.
Большинство из нас вполне устраивает ничего не делать несколько минут, может быть час‑два или, если у нас был особенно тяжёлый период, день‑два, максимум несколько дней. Но ничего не делать, ничего не производить, ничего не достигать целый месяц, год, шесть лет или больше — это уже совсем другая история.
Я подумал о своём собственном учителе, который провёл годы в горных ретритах в Тибете. Он рассказывал мне, что с радостью остался бы в горах, но его учитель потребовал (в самых жёстких выражениях) вернуться в монастырь и проводить обучающие ретриты. «Каково это, — думал я, — быть в мире с самим собой, ничего не делая день за днём, месяц за месяцем, год за годом?»
Затем я подумал о Лонгченпе, учителе XIV века, чей текст стал основой этого ретрита. Он провёл четырнадцать лет в пещере недалеко от Лхасы. Каково было день за днём сидеть, ничего не делая?
Та глубина, до которой эти учителя и многие другие, подобные им, отпустили любую озабоченность успехом или неудачей, ощущалась для меня как нож в сердце. Я здесь, практикую всего три недели, и тревожусь, достигну ли чего‑нибудь. Только сейчас я по‑настоящему оценил, что значит отпустить надежду, амбиции или стремление к достижениям, и почувствовал совсем другой вид уважения и благодарности к этим учителям.
Классические тексты говорят сравнительно мало о той эмоциональной буре, которую часто вызывает интенсивная практика. Снова уместны строки Элиота, хотя он писал о старости:
… раздирающая боль повторного проживания
всего, что вы сделали и чем были; позор
поздно раскрывшихся мотивов и осознание
дел, сделанных во вред другим,
которые вы когда‑то принимали за проявление добродетели.
Тогда одобрение дураков жжёт, и честь пятнает.
От ошибки к ошибке раздражённый дух
движется дальше, если не будет восстановлен тем очищающим огнём,
где вы должны двигаться соразмерно, как танцор.
С самого начала ретрита пространство окружало и пронизывало моё переживание, но я не мог установить с ним отношений. Я был полностью захвачен попытками контролировать своё переживание. Теперь я перестал игнорировать его и просто уставился в пустоту. Мой контакт с эмоциональной бурей стал тоньше.
Я понял, что у пространства много измерений. Передо мной было бескрайнее пространство неба. Оно не зависело ни от чего, и ничто не зависело от него. Я наблюдал игру света и цветов в течение дня. Когда солнце садилось и небо окрашивалось оттенками розового, жёлтого и синего, пространство, позволившее мне увидеть закат, само не приобретало никакого цвета, но оно при этом не было чем‑то отдельным. Ночью оно становилось пустой тьмой, пронизанной тысячей световых точек, однако панорама звёзд не была чем‑то отдельным от пространства. Точно так же мысли, чувства и ощущения не отличаются от пространства ума.
Тишина — это ещё один вид пространства. Когда всё тихо и вдруг возникает какой‑нибудь звук, мы обычно говорим, что тишина была нарушена. Но правильнее сказать, что мы забываем о тишине и слушаем только звук. Я начал слушать тишину вокруг меня и внутри меня.
Время — ещё одно измерение. Кант когда‑то сказал, что время — это среда, в которой мы воспринимаем мысли, подобно тому, как пространство — среда, в которой мы воспринимаем объекты. Надежды и страхи, мысленные проекции в будущее, раскаяния и радости — всё это мысли, которые приходят и уходят во времени. Поскольку не было ровным счётом ничего, что я мог с ними сделать, я стал переживать их как приходы и уходы, как туман, поднимающийся с земли ранним утром, чтобы исчезнуть в течение дня. В какие‑то дни возникало что-то, больше похожее на грозу, но, как и грозы в горах, буря приходила и уходила сама по себе, оставляя пространство таким же, как и прежде, а землю и деревья — обновлёнными, насыщенными жизнью.
Я осознал ещё одно измерение — бесконечное внутреннее пространство, связанное с моей способностью переживать своё тело. У этого измерения было больше качества глубины: казалось, оно уходит вниз вечно. Там не было дна. Там не было меня. Это было похоже на взгляд в бездонную пропасть, за исключением того, что иногда я сам становился этой пропастью. Годы спустя, когда я обсуждал этот опыт со стареющим учителем, он использовал тибетское выражение zhi mé tsa tral, то есть «без основания, без корня».
Два мальчика играли вместе. Один спросил другого: «Мы стоим на земле, и земля нас держит. На чём держится земля?»
«О, мой отец мне объяснил это, — ответил второй мальчик, — земля держится на четырёх гигантских слонах».
«А на чём держатся слоны?»
«Они стоят на панцире огромной черепахи».
«А на чём держится черепаха?»
Второй мальчик долго думал и наконец сказал: «Я думаю, что черепахи до самого низа».
Подобно женщине в кресле, ждавшей, когда кто‑нибудь постучится в дверь, я ждал, что что‑нибудь случится, какое‑то переживание или прозрение, которое объяснит всё, утихомирит всех призраков и заглушит «тысячи голосов в ночной тьме». Десятилетиями я держал в себе убеждение, глубоко укоренённое в нашей культуре: «Познайте истину, и истина сделает вас свободными».
«Вы шутите, — подумал я, — я должен отпустить веру в истину?» Постепенно для меня становилось ясно, что нет никакой истины «там» — или «внутри», кстати. Есть только способ, каким мы переживаем вещи. Отпустить это убеждение требовало совсем другого усилия. Опять Элиот:
Жди без мысли, потому что ты не готов к мысли:
Тогда тьма станет светом, и неподвижность — танцем.
Здесь вера и преданность выходят на сцену. Преданность — по отношению к традиции, практике, учителю или идеалу — это топливо для веры. Я уже практиковал с преданностью в форме гуру‑йоги, или единения с учителем. Это мощная практика, высоко ценимая в тибетской традиции, где существует множество молитв с названиями вроде «Преданность пронзает сердце». Учитель этого ретрита был живым примером этого. Он чувствовал такую преданность к своему учителю, что не мог говорить о нём без слёз.
Вера и преданность мне даются нелегко. Сейчас, здесь, на этом ретрите, я почувствовал другой вид преданности к своим учителям и, вместе с этим, понял, что не остаётся ничего другого, кроме как переживать всё, что приходит через дверь.
Перед нами стоит выбор между двумя совершенно разными способами встречать то, что возникает в опыте.
Первый — полагаться на объяснения. Мы интерпретируем переживания в жизни согласно набору глубоко укоренившихся допущений. Может быть, мы не всегда осознаём эти допущения, но они есть. Даже когда мы исследуем свой опыт, мы обычно ищем им подкрепления или подтверждения. Эти допущения никогда не подвергаются сомнению. Они принимаются как фундаментальные. Разворачивается динамика, подкрепляющая саму себя, в результате которой возникает закрытая система, где всё объясняется, тайна жизни отбрасывается, новые идеи, перспективы или подходы к жизни не могут войти, и определённые вопросы вообще нельзя задавать. Я называю это убеждением.
Другой способ — открыться и быть готовым принимать, а не контролировать, всё, что возникает; то есть не только позволять, но и принимать каждое ощущение, чувство и мысль, всё, что мы переживаем. В таком подходе мы позволяем опыту бросить вызов нашим допущениям.
Здесь нет фундаментальных или вечных истин, и некоторые вещи невозможно объяснить, их можно только пережить. Я называю эту готовность открываться чему бы то ни было, возникающему внутри или снаружи, верой.
Быть человеком — это гостевой дом.
Каждое утро новый постоялец.
Радость, уныние, мелочность,
какой‑то мимолётный момент осознания приходят
как неожиданный гость.
Приветствуйте и принимайте их всех!
Руми
В начале ретрита, когда возникали трудные переживания, я анализировал их, пытаясь понять, что произошло и почему. Я думал, что это поможет разрешить их, и тогда я больше не буду ими обеспокоен. Иногда я полностью поглощался эмоциями и ощущениями и приходил в себя только через несколько минут или даже часов. Часто я просто не мог встретиться с тем, что возникало. Я заглушал это или уходил прогуляться. Короче говоря, если то, что возникало, не помещалось в мою картину того, чего я хотел или в чём нуждался, я начинал что‑нибудь делать.
Постепенно я научился просто смотреть в пустоту, в любом из её измерений: небо, тишину, время или бесконечную глубину в своём собственном теле. Я понял, что единственный способ «ничего не делать» — это действительно ничего не делать. Я должен был принимать всё, что возникало, переживать это и ничего не делать с этим. Мне нужна была вера, чтобы переживать мощные чувства одиночества, никчёмности, отчаяния или стыда, потому что я часто чувствовал, что могу умереть в этом процессе. Я вспомнил, как много раз мой учитель говорил это, пусть и другими словами: «Пребывай в простом узнавании» (rest in just recognizing). Но никто не сказал, что «простое узнавание» может привести к такой острой боли, которую я не пожелал бы и злейшему врагу. И я по‑настоящему оценил, что все мои усилия в предыдущей практике развили во мне способность теперь просто пребывать и узнавать.
Когда я по‑настоящему открылся всему, не было противоположности — не было врага. Мне не нужно было бороться с опытом. В то же время не было никакой истины, никакого состояния совершенства, никакого идеала, никакого окончательного достижения. Снова, годы спустя, в разговоре с другим учителем об этом опыте, он сказал: «Не волнуйся об истине. Просто развей преданность настолько сильно, чтобы мышление остановилось, и пребывай именно там».
Любое понятие «высшей истины» создаёт иерархию, а вместе с ней — власть, границы, дуализм и противоположности. То, что различные религиозные традиции, включая буддизм, называют «истиной», лучше описывать как способ переживать вещи. Такие фразы, как «всё переживаемое пустотно» или «всё — иллюзия», лучше рассматривать как описания опыта, как истории, по сути, а не как утверждения о реальности.
Что же тогда делать со всеми учениями различных духовных традиций и другими формами человеческого знания? Для меня Бог, карма, перерождение, пустота, Брахман, Атман, небеса, ад — всё это истории, которые люди используют, чтобы понять, объяснить или придать направление своей жизни. Это же относится к научным взглядам, астрономии, биологии, квантовой механике или нейрологии. Если мы хотим быть свободными от страдания, быть свободными от борьбы, тогда способ смотреть на опыт — это когда «нет врага», когда мы прекращаем противиться тому, что возникает в опыте. Трудно и вызывающе? Да. Но возможно. И способ научиться этому — просто ничего не делать.
«Как странно! — подумал я, когда ретрит подходил к концу. — Кто бы мог подумать, что можно найти путь свободы просто ничего не делая?»